С Пушкиным.

Осенним днём, отведав из чекушки
какой-то спиртовонькой лабуды,
герой куплетов вспомнил, что он Пушкин.
Вернее, что он с Пушкиным «на ты».

Когда его сознание свершило
могучий когнитивный кувырок,
мечтателю привиделась вершина,
на ней они: хулитель и пророк.

Заговорил наш критик осторожно,
насколько позволял ему момент.
Его язык клинком скользил по ножнам,
озвучивая первый аргумент.

Про бренность жизни, времени унынье,
очарованье золотом очей.
Что Саша не прославился бы ныне
среди поднаторевших рифмачей.

Не стал кем был. Не жертвуя, не мучась,
глаголом всё труднее жечь сердца.
И не всегда трагическая участь
есть энтимема явности творца.

Ямб старомоден, а хорей нервозен.
Затёртость рифм ворует креатив.
Совсем иная Болдинская осень
рождает свой шальной императив.

Поэзия отвержена, не в моде.
Загажен, осквернён родной язык.
Цари совсем забыли о народе,
халявы у корыта ждёт старик.

Мозгами переполнены ломбарды.
И всё несут, без края и конца.
Сенаторы не носят бакенбарды,
хотя живут (как прежде) во дворцах.

Масоны перманентно миром правят.
— Сергеич, ты же в курсе, про своих!?
Они конечно самых честных правил.
И ясен пень, живее всех живых.

Конец надеждам. Истина в неволе...
Бессовестно похерена мораль!
Но как и прежде топят в алкоголе
придуманную вовремя печаль.

А русский дух, отравленный сивухой
становится похожим на порок.
Он свет и тень, сипящий хохот в ухо.
Который извергает лжепророк.