17:30. А уже темно...

Семнадцать тридцать. А уже темно.
Осенний дождь – в сознании занозой.
Свет из окна расплывчатым пятном
упал на поржавевшую берёзу.
Ломтём сиротских грёз нарезан хлеб:
по - деревенски плотный, ароматный.
Который час во временной петле,
углы считая, как закрытый в клетке лев,
брожу по залитым дождём углям заката.

Сегменты - буквы обратясь в слова,
слипаются в бессмысленную кашу.
Я этот миг уже переживал.
Сегодня. Год назад. И много раньше.
Саднит от застарелых травм плечо
приписанной к земному телу болью.
Как будто крутит кто в замке ключом.
По ранам водит, прижигая их, горящею свечой.
И морщится во мне железный голем.

Заварки пару ложек в кипяток:
мяч допинга - в фарфоровой корзине.
И первый обжигающий глоток
кустарной бытовой анестезии,
чтоб только продержаться на плаву...
Не захлебнуться мыслей горькой кашей.
Осенний шаг с голодным чавканьем впивается в листву
неумолимо, тяжело и влажно...

За сумеречной плотной пеленой,
отравленной глухим собачьим лаем,
осенняя тоска глядит в окно
ладони лист кленовый прижимая.
И, приняв эстафету от икон,
проникшись дзэном на частотах чая,
молчит проникновенно телефон,
заговорённый кодексом молчанья.

У мира для коннекта нет причин.
Разлит на GSM частотах холод.
Бормочет осень мантры. Мы молчим.
Наперекор. Назло. Синхронным соло.
Мир не внимал словам «Не укради».
Он крал. А я не жил его законом.
Калейдоскоп из чувств... Кухонный стол... И я за ним – один...
А в чашке Гринфилд с долькою лимона...