Хамка - мадемуазель

Иван Иваныч, загрустив, ушёл в запой.
Слезу роняет, стол бодая головой.
Приняв, как факт, что полудурок и пижон,
спиртным усердно заливает форсмажор.
Хмельным настоем правит боль душевных ран
баталий едких социальных ветеран,
признав осведомлённей прочих докторов,
интеллигента лечит вшивого синдром.
А ведь ничто не предвещало-то беды:
весна раскуривала яблонь белый дым,
как трубку мира, и благую весть несла
весны симфонию гудящая пчела.
На солнце жмурясь, млел, святая простота,
с улыбкой фирменной чеширского кота,
пока в сознания кайфовый полумрак
не прилетело «Что ты скалишься, дурак?»

Соседка. Наглая соседка.
Хабалка – баба. Хамка – мадемуазель.
Не то чтоб часто, но вполне себе не редко,
ломает хамство в нас весны/любви свирель.

Мир равновесия душевного поблёк.
И зачадил сознанья тлевший уголёк,
не вынес тяжести крестов и звонниц храм,
когда облили хамством, словно из ведра.
Культура стала в позу, дескать, как же так.
А в глубине души взыграл Иван – дурак.
И философию призвав, как пса к ноге,
закрылся в бочке подсознанья Диоген.
Светильник разума задуло сквозняком
и он ответил щедро без обиняков,
набрав со склада лексикона крепких слов,
обсценной лексикой пальнул из всех стволов.
И каждый выстрел был, отнюдь, не холостой.
В гробах вертелись Чехов, Бунин и Толстой.
Один Барков, цедя сквозь зубы «Мать твою...»
встал на защиту под девизом «Наших бьют!»

Соседка. Наглая соседка.
Пришла пора обрящить истины момент.
Как жёстко и болезненно, отчаянно и метко
бить может матом, се ля гер, интеллигент.

Осела брагой отыгравшею грызня,
разбив о риф войны что можно и нельзя,
и, лопнув словно от иглы воздушный шар,
лоскутным фейерверком взорвалась душа.
И не желая бабу глупую простить
она осыпалась под ноги конфетти.
Фрагменты паззла растерялись, не собрать -
на пепелище не отстроить прежний храм.

Стал мир бескрайний запертою клеткой.
Теперь дом скорби он. Заброшенный отель.
Всему виной соседка. Наглая сварливая соседка.
Хабалка – баба. Хамка - мадемуазель