У любви бесприданной довольно мессий

Трудно каяться, начав с пустого листа,
а греха не имея – тем паче.
Не моя в том вина, что любви глашатай
чьей-то волею свыше назначен.

И приходится жить, крест неся и храня,
как святыню забытого храма,
как и тот горлапан, что любил до меня,
не смотря на стигматы и шрамы.

Сколько было их, тех, кто орал до меня
о любви, вылезая из кожи.
Мой предтеча такой. Только я – это я
и ему ничего я не должен.

Не рву струны, хотя, бывало. Времена уже не те.
Хоть, хорохорюсь: «Ну какие наши годы...»
Ещё дышу... Ещё живу... Ещё люблю, но в высоте
уже готов мотив моей последней коды.

Он ушёл и струна его реже звенит,
разбивая в сознании холод.
Я – иной, но судьбою своею подшит и
своею любовью наколот.

Мой предшественник был громогласен и крут,
пил и пел, как иным не приснится.
Я с ним в чём-то родня – сумасброд, баламут
и от этой беды не зашиться.

Он был талантливым, бесспорно, и везучим, словно чёрт.
Он жил, как пел, с претенциозным миром ссорясь.
А мне, хоть пальцы до костей сотри, не взять его аккорд
и лот души не обменять на этот голос.

Мне бы голос такой, чтобы сталь в нём да медь,
хрипотцою натужной прошитый.
Мне бы ветер попутный да жёсткую плеть,
а Пегасу – стальные копыта.

Чтобы миру глумливому наперекор,
вопреки да назло приговору.
Но, пока что в активе обидчиков хор
да завистников борзая свора.

Я, конечно, спою. Лишь хватило бы сил
попытаться задеть за живое.
У любви бесприданной довольно мессий
и гвоздей всем достанет с лихвою.