Столыпин и весна

Облечённый всесильем, разумное, вечное сея
Под лепным потолком, да под люстрой на тыщу свечей,
Сам Столыпин сидит — самый главный радетель Рассеи.
Попивает чаёк и баранкою звучно хрустит.

А на воле весна вся бушует кипенью сирени,
В переливах ручьёв, в бликах солнца, и в щебете птиц,
А Столыпин сидит — майской неги нечаянный пленник.
Он желает на волю, он не хочет державой рулить.

То пройдёт, не спеша от стола до угла кабинета.
То взгрустнёт мимолётно, то, ликуя, взовьётся волчком.
То скакнёт антраша, то вприсядку пройдёт по паркету,
То усы подкрутив, бородёнку поставит торчком.

А вокруг террорюги, бомбисты, изгои закона.
Все рвануть норовят иль шмальнуть из нагана в висок.
А Столыпин сидит, попивая чаёк с кардамоном,
И хохочет, подлец, и кричит, - Да пошло оно всё!

Эх, очнись же, Аркадьич! Очнись! Что ты бросил поводья?
Дай такую реформу, чтобы вздрогнул российский народ
Он не слышит меня. Он к окошку подходит,
И, таясь за гардиной, прохожим на шляпы плюёт.

Так судьба ж не позволит, что б сердце беспечное пело.
Час расплаты всё ближе, закрывается вечный кредит.
Слышишь? Третий звонок! Так скорей принимайся за дело.
Всё ж начнётся вот-вот, и Путилов вот-вот загудит.

Загудит Михельсон, загрохочет по всей панораме
Всё сметающий вал заклеймённых проклятьем пойдёт.
Кто-то скажет, — Шабаш! Собирайся на выход с вещами.
Посидели — и хватит. Время вышло. На выход. Адьё.

Это будет потом. А сегодня — чаёк с кардамоном,
Из сигары в зубах кольца дыма плывут в потолок.
За стеною — весна рассыпается радостным звоном,
И кружит в подворотне, летящий из окон, вальсок.

Он летит к облакам, он взлетает всё выше и выше,
Переливами скрипок над Невским, качаясь, плывёт.
А Столыпин сидит, смотрит вдаль на зелёные крыши,
И с блаженной улыбкой сигару жуёт.