В телах людских обжившиеся черти

Город всё глубже и глубже уходит во мрак.
Жизнь – на секунды, по капле – вода, хлеб – на граммы.
Жизни дыханья нет в венах остывших реклам,
бога присутствия нет в обезлюдевших храмах.
Окон глазницы, лишённые света, пусты.
Остановилось хрипящее сердце прогресса.
Истово в пальцах холодных сжимают кресты,
выдохнув иней молитв, православные бесы.
Рыщут по городу стаи морозных ветров,
сбив с обнаглевшего сноба жестянку – корону.
И из кишечника стылого станций метро
запах могильный плывёт самостийного схрона.

Христос стучится в сердце и в мозги
занудным милосердием святого.
Я нем и глух к воззваньям: там – враги
и он напрасно мнётся у порога.
Я обрываю веры якоря
и без зазренья совести, поверьте,
я искренне желаю – пусть горят
в телах людских обжившиеся черти…

Я рылом не вышел, чтоб нимбом святого владеть.
Да он по большому-то счёту и даром не нужен.
С кипящей смолою котёл им на Страшном Суде,
чтоб было тепло арендованным бесами душам.
Сжимается время-пружина в тугую спираль.
А зубы стучат «танец с саблями» гулко и звонко.
Сочтите меня негодяем, но мне их не жаль –
в могилы прославленных дедов плюющих потомков.
Пусть тысячекратно прошепчут молитву уста…
Пусть лбы истирают в поклоне до содранной кожи…
В трактире души не найдётся угла для Христа,
несущего, словно хоругвь, всепрощение божье.

Мне скажут: «Нехристь! Растворись и сгинь!
Креста нет на тебе, отродье беса!»
Во мне нет состраданья: там – враги,
адепты сатаны и чёрной мессы.
Я обрываю веры якоря
и без зазренья совести, поверьте,
от всей души желаю – пусть горят
в телах людских обжившиеся черти…